Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

Orlando

Какая странная ностальгия

Какая странная ностальгия.
Разбежаться - и рассыпаться тысячей брызг.
Искриться на солнце каждой отдельно, а потом собраться в большую лужу,
В которой мальчишки опять по весне
Будут пускать корабли

Из бумаги.

Какой непонятный сюжет.
Влюбиться в мальчишку - в тебя, как в мальчишку -
И снова по городу сутками, днями, ночами, дышать напролет
Свежим ветром и даже немного

Продрогнуть.

Какая причуда
Вернуться опять в Петербург.

(с)brasileader

Orlando

...

Вересковая пустошь передернулась зябко.
По ней побежала волна.
В глазах рябит от того, как переливается разнотравье:
Такой кошачьей шерсткой, с иногда отдельно торчащими шерстинками.

А еще я люблю тебя.
Твою дурную башку с завиральными мыслями.
Твой гибкий стан, твой упругий рост, как бы пружинящий в небо.

Нравится, что ты такой оболдуй, и мне на это плевать совершенно.
Нравится моя свобода лицезреть и ничего не делать.
Совсем ничего. Даже не мыть посуду.



А скоро тебя забуду...

Вернусь в Петербург. Буду вспоминать это все как веселое московское приключение, где только один герой - у меня в голове.
А еще я горжусь тобой, моя девочка. За смелость жить, за смелость быть смелой и даже довольно топорной, а потом - эластичной и гибкой, как шелковая змея, завязанная вокруг пояса на бальном платье.

Оставьте.
Конечно, я просто пишу, потому что хочется плакать.
Не плакать навзрыд, это в прошлом, а просто осуществить свою душу, размочить сухость мыслей.

Подвисли.
Висим в пустоте вверх ногами. И нам хорошо.
И только любовь и звездное небо. Мы в облаках.
Orlando

12 сентября 1892 г.

О мой милый Viktor!

Знали бы Вы, сколь взволновало и тронуло меня Ваше письмо.

Сколько ночей я не спала, прежде чем решилась ответить Вам. Все эти годы
мои мысли были заняты всякой чепухой и – непременно – Вами.

Я жила насыщенно и интересно все эти годы, но, по сравнению с тем, что
было тогда в Париже – это не стоит и упоминания, однако я Вам расскажу.

Мой жених, Emile, о котором Вы упомянули – славный молодой человек, неглупый и миловидный.

Мы с ним дурачимся (простите мне это неблаговидное слово, я многому
научилась с тех пор, впрочем, оно довольно милое, если заглянуть
поглубже) и играем, изображая то любовь, то ненависть друг к другу,
впрочем, на самом деле нет ни того, ни другого. И между нами нет ничего,
совершенно ничего, кроме дружеского расположения и симпатии.

Вы, наверное, удивитесь, что заставляет тянуть меня эту канитель (не сердитесь, я выучилась многим словам и поступкам с тех пор), но ответ Вам покажется еще более глупым, чем наше положение: воля родителей.

Я сейчас не буду Вас отвлекать, развлеку Вас рассказом об этом позже, а пока поделюсь впечатлениями своей жизни.

Я живу нынче в деревне и, надо сказать, давно живу.

Вполне достаточно для того, чтобы стереть воспоминания путешествий и
начать собирать новые, свежие, соответствующие новому моему состоянию
духа.

Сказать, что здесь со мной происходят чудеса – ничего не сказать!

Помните, как сильно менялась я на Ваших глазах? Так вот: это все нелепая
шутка по сравнению с каждым моим днем здесь, а ведь здесь их череда,
череда!

У меня открывается сердце и просыпаются все чувства, забытые, казалось бы, с самого рождения.

Да я здесь переживаю второе рождение. Поверите ли, каждый день.

Я открываю глаза и благодарю Бога за это яркое солнце и крышу над головой. 

Я становлюсь совсем не взыскательна, мои прежние капризы и пустые раздумья ушли прочь. Я здесь просто есть.

Чрезвычайное наслаждение несут мне теперь все времена года, каждый
сезон. Я купила в лавке у русского высокую меховую шапку и горжетку из
меха черно-бурой лисицы. Шапка совершенно варварская, ничего общего с
нынешней, местной, модой. Но пока меня не трогают, относятся ко мне
добродушно, как к чудачке.

А я здесь, признаться, и правда чудю. Хожу гулять, надевая эту свою
высокую шапку с хвостами, строгое пальто и брюки (а это в этих краях уж
совсем скандал), да к тому же одна! Ни спутника у меня, ни собачки. Так и
брожу одна, ухожу далеко-далеко в поля и часа по три меня не бывает
дома. Зато и цвет лица нагуляла великолепный и легкие, кажется,
расцвели, как будто вдыхаю запах роз беспрестанно.

И действительно, последнее время мне все кажется, что я как будто цвету.
Что облако чудесного розового аромата окружает меня и шлейфом плывет на
многие километры и что, казалось бы, любящее сердце сможет меня всегда
найти, как бы далеко я ни заблудила.

Вы, наверное, смеяться будете, скажете, что я опять погрузилась в мир
сказок и грез (вот и я Вас кольнула Вашим же бестолковым выражением), но
это все правда!

А еще эти метаморфозы с моей внешностью! Иногда смотрю и вижу себя
совсем некрасивой (Вы наверное поймете, насколько это парадоксально,
потом поясню) и при этом мне хорошо.

То есть не скажу, что я наслаждаюсь своей некрасивостью. Нет. Я просто наслаждаюсь собой. И при этом, если взглянуть в зеркало и постараться всему этому дать оценку, то – что ж! – я – некрасива.

Как легко рука моя выводит эти строки, а Вы ведь знаете, как я порой
ревниво отношусь к комплиментам и критике в свой адрес. Впрочем,
надеюсь, что это уже сейчас далеко.

Мне доставляет истинное наслаждение быть просто самой собой, изнутри.

И мне сейчас не важны оценки и мнением ничьим я не дорожу, даже Вашим.
Конечно, это бравада, мне очень, очень хочется, как и всегда хотелось,
быть вашей возлюбленной Музой, только сейчас у меня ощущение такой
свободы! В том числе и от себя.

Или бежишь, утопая по колено в разнотравье, и осока цепляет чуть не до капель крови, но это всё такая ерунда, наше тело!

Оно у меня сейчас настолько подчинено потребностям духа, что само по себе оно почти ничего не значит.

Я сейчас не чувствую, но – мыслю, не боюсь, но – люблю.

Когда идешь по тенистому лесу и только там, наверху, видишь солнце, к
земле его не пускают густые ветви. И вдруг – просвет, и в просвете –
тонкая трепещущая паутинка, и она вся утопает в солнце.

И так хлипко и одновременно упруго дрожит, темное серебро вдруг
вспыхивает бриллиантом и, быть может, где-то в тени, у иголки – паук.

И настолько потрясает тебя эта картина, что так и стоишь душой нараспашку и глядя во все глаза.

Или грибы – этот плотный душистый запах и плотность самого гриба, его мясистость и вязкость.

Вы знаете, Viktor, для меня теперь больше не стало стыдных и пошлых слов, грубых понятий.

Раньше я наверняка постеснялась бы написать Вам все это, мне вообще было
стыдно за свое тело, за физические потребности его, за все живое. А
теперь для меня столько добра, столько света.

И тело мое лишь затем, чтобы тот Свет, что есть нынче во мне, не
бездействовал, а изливался в любящем действии простого дня. Чтобы он не
только лучился, но и мог бы обласкать, прижать к себе, оживить вещи этого мира: парного щенка, ребенка, малейший цветок и каждое существо на планете.

Так хочу действовать, как будто больше не принадлежу себе.

Я знаю, Viktor, что Вы наверное опять посчитаете слова мои пустой тратой
сил и бумаги. Но жизнь моя действительно изменилась с тех давних пор.

Я Вам напишу подробнее и отвечу на те важные вопросы, которые остались в сердце Вашем невысказанными, но – чуть позже.

Сначала я должна убедиться, что Вы получили письмо и что Вы все еще рады
будете видеть меня с животрепещущим сердцем и всей моей глупостью
ребенка у Ваших ног.


Lyon, 

12 Сентября, 1892 г.



http://vkontakte.ru/note298116_8634256